16 Тишрея 5782 года, четвертый день недели, гл. Браха

Дверь Изгнания

На мне была солдатская форма, но поверх нее было надето это самое черное, кусок черной ткани, являющийся частью того, что мы сюда принесли. Я оглянулся и понял, что если я не открою эту дверь, то идущий за мной это сделает обязательно.

2520 (1)

Предупреждаю с самого начала, что все события полностью вымышлены, и ни у одного из действующих лиц не было реального прототипа!!! (Разве что у всех вместе...)

Я понимаю, что не у меня одного здесь имеется эта проблема. Более того, я знаю сразу нескольких ребят, которые, как и я, во время боя думают о том, как бы поскорее созвониться с семьями. Ну, если посчитать с точки зрения теории вероятностей, то нас тут должна быть чуть ли не половина таких, чьи дома находятся сейчас под обстрелом. Жители Севера.

Но сейчас я спокоен. Как раз накануне этого боя мне удалось поговорить с мамой. После чего я опять посадил батарейку телефона, потому что пришлось в течение нескольких часов сделать еще несметное количество звонков... Но, слава Богу, мне удалось в результате все уладить! Это очень большая, просто огромная удача, — то, что у меня это получилось, и я знаю, что мама, папа и братик с сестричкой сейчас вне опасности.

А было так: вначале я дозвонился на мамин телефон. Не могу сказать, что этот разговор улучшил мое настроение. Они решили эвакуироваться. И это было замечательно! Я наконец-то не буду думать без передышки о том, что они в опасности, и смогу спокойно воевать. Но первая проблема заключалась в том, что выехать из Нагарии моей семье было не на чем — папина старенькая машина, как всегда, не на ходу. А вторая проблема — что ехать им, вообще-то, совсем некуда... Так вот, мама рассказала, что кто-то подбросил их до Хайфы, и там им удалось сесть на автобус, идущий в центр страны. Автобус доехал до центральной автобусной станции в одном из городов центра, они вышли из него... И поняли, что самое разумное — просто остановиться, где стоишь, расстелить одеяла на земле и уложить на них детей, чтобы те хоть немного поспали. Потому что двигаться дальше им было совершенно некуда. Они увидели рядом какой-то скверик, находивший на перекрестке, и разложили свой «бивуак» под деревом. Я позвонил им ровно в тот момент, когда мама пела малышам колыбельную, и они, от безысходности, послушно пытались заснуть на земле, но, видимо, были так измучены, что это у них плохо получалось.

Конечно же, вы не осудите мою маму, когда я скажу, что она было в истерике. «Даниэль, — кричала она в телефон, — я понимаю, что тебе не до нас, но ты можешь хотя бы что-то посоветовать?»

И случилось чудо: именно в момент нашего разговора по телевизору, стоящему на столе в комнате, где я находился, начали передавать телефоны штаба, который собирал данные добровольцев, желающих разместить у себя семьи беженцев с севера, которым некуда деваться. Я судорожно схватил клочок бумаги, записал телефоны, сказал маме, что скоро перезвоню, и бросился организовывать им дальнейшее существование... Я не сразу дозвонился до этого штаба, но в конце концов мне это удалось. Там взяли мой телефон, спросили состав семьи, обрадовались, что нет домашних животных, сказали «ммм...», выяснив, что имеется двое маленьких детей, и пообещали помочь.

Полчаса я ужасно нервничал, судорожно сжимая в руках телефон, пока он наконец не зазвонил. В трубке раздался милый и спокойный женский голос. Моя собеседница сообщила, что она из Рамат-Авива, и ее семья будет рада поселить у себя семью солдата, находящегося на передовой. У них как раз есть свой ребенок, который с удовольствием составит компанию моим братику и сестричке. У них есть для моих родных даже не одна, а две комнаты! Я благодарил ее со слезами на глазах, а она отвечала, что для нее самой это просто единственный выход — она не в состоянии была бы жить сейчас в своем большом доме с двумя пустующими гостевыми комнатами... Я дал ей телефон мамы, потом через час перезвонил. Мама была ошарашена и не могла прийти в себя от радости. Она только приговаривала: «Даниэль, вот бы и ты сейчас был с нами...». Она рассказала, что хозяева их временного жилища приехали за ними в этот самый скверик, доставили к себе домой, и они сейчас располагаются в своем новом временном, но удобном пристанище. Она уже даже уложила детей, в отдельной комнате... Я подумал, что все-таки нам здорово повезло, даже в мелочах, потому что другие беженцы ютятся большими семьями в чужих гостиных, мешая хозяевами и наживая себе невроз...

Нормальные люди после боя засыпают сразу и обходятся без сновидений. Ну, а я, в таком случае, ненормальный. Сон, не дававший мне покоя в течение последнего года, снова заявил свои права, едва я сомкнул глаза. Я разозлился. Я считал, что уж сегодня-то я точно заслужил спокойный отдых. Разозлился я так, что сразу проснулся.

Сон явно обитался в своих эфирных пространствах где-то рядом, и я чувствовал, что он бросится на меня, едва я прикрою глаза. Но почему, почему сейчас?! Ведь он не приходил долго, во всяком случае я, казалось, забыл о нем с того момента, как меня мобилизовали в Ливан.

Но потом я понял. Поняв, я встал, вышел наружу, чтобы глотнуть воздуха.

Лучше было даже не пытаться заснуть. Я понял, почему вернулся мой кошмар. Понял, за что он зацепился.

Это была одна из сцен, а точнее, завершающая сцена этого самого сна, преследовавшего меня на протяжении последнего года. Двое детей в грязной одежде, с замученными личиками, спящие то ли на полу какого-то общественного здания, то ли прямо на земле, положив головки на рюкзаки. Те двое детей, которых я год назад собственноручно вышвырнул из их дома, а потом их с семьей выбросили среди ночи из автобуса на перекрестке, поскольку у водителя кончился рабочий день. Всего лишь фотография, обошедшая интернет ровно год назад. Совместившаяся с той картиной, которую описала мне сегодня мама по телефону...

Мне cотряс озноб, когда я ощутил перед собой своим не вполне бодрствующим сознанием образ некоего замнувшегося круга.

Я вернулся в постель. Я обязан был спать — обязан был хотя бы перед ребятами, которым в завтрашнем бою не нужен невыспавшийся товарищ по оружию, от которого одни помехи... И я попытался заснуть.

Да, этот кошмар преследовал меня уже год. Но на этот раз он получил развитие. К нему добавился сюжет, которого не было прежде. Теперь во сне я пытался по телефону найти семью, которая приютит у себя детей с той самой фотографии. Наподобие чудовищ, порождаемых «сном разума» Гойи, передо мной проходили бесчисленные экраны телевизоров. На них были длиннющие списки, просто сонмы номеров телефонов. И я во сне звонил по каждому из них, и везде получал отказ, отказ... А потом приплыл огромный экран, и на нем был знакомый телефон — тот самый, по которому удалось днем найти решение проблемы. Я обрадовался во сне невероятно, и немедленно набрал этот номер, зная, что теперь дети спасены. В ответ мне принялись милым женским голосом что-то объяснять про две огромные детские комнаты, которые имеются — внимание! — не у той, с кем я говорил, а у этих самых детей, которых я прошу спасти. Я отчаянно кричал, что их комнаты у них были раньше, а сейчас они разрушены, в них попала ракета... нет, простите, там не ракета была, а бульдозер — почему бульдозер? бульдозер врага? не может быть! — ладно, потом разберемся... Я кричал ей, что их комнат больше нет. А она отвечала, что зато у этих детей есть много денег, которые привез им этот бульдозер, прежде чем начал разрушать их дом. Тогда я перезвонил на перекресток, на тот перекресток, который на фотографии. И мне ответили, что да, деньги были, но они их уже отдали за то, чтобы иметь возможность уложить здесь, вот на этом полу, своих детей...

Я проснулся и некоторое время просто лежал с открытыми глазами. На этот раз я получил во сне только окончание своего «любимого» кошмара. Зато с продолжением.

Начало на этот раз придется просмотреть наяву, то есть просто вспомнить. Обязательно вспомнить. Да оно и не уйдет от меня, я же не умею, как йоги, контролировать мысли. Итак, год назад...

Год назад я стоял перед дверью красивого белого дома и думал, что я просто не стану ее открывать. Что если я ее не открою, и не откроет тот, кого пошлют мне на смену, а затем и тот, кого пришлют третьим, то она так и останется закрытой. И за этой закрытой дверью спокойно лягут спать. И то страшное и черное, что повисло над этим прекрасным поселком, само собой уползет в свое логово.

На мне была солдатская форма, но поверх нее было надето это самое черное, кусок черной ткани, являющийся частью того, что мы сюда принесли. Я оглянулся и понял, что если я не открою эту дверь, то идущий за мной это сделает обязательно. Я ничего не выиграю. Зато для себя лично я много проиграю. Нет, я готов проиграть для себя лично, чтобы спасти положение. Но я его не спасу.

И я нажал на ручку двери. Она была отперта.

Часть из них вышли сами, часть пришлось вести за руки, одного парнишку тащили вчетвером. Но вскоре все они были в автобусе, и мы перешли к следующему дому.

Вечером весь поселок горел, целой оставалась пока только синагога. Я вошел туда. Там скорее плакали, чем молились. И там был их раввин — как оказалось, житель того самого дома, с которого для меня все началось. Он посмотрел на меня сначала с равнодушным презрением, но потом, видимо, наткнулся на мой взгляд. И всмотрелся в глаза. И обратился ко мне:

«Ты знаешь, что ты сделал? Ты открыл Дверь Изгнания. Теперь будет невероятно трудно ее опять закрыть...»

И больше он мне ничего тогда не сказал.

Пора закругляться, потому что сама эта история в реальности уже замкнула все возможные круги. Мне осталось только рассказать о моей второй встрече с раввином того самого поселения.

Он оказался в группе резервистов, присланных сегодня нам в помощь. Нас довольно быстро развели на разные позиции, но мы с ним встретились на пару минут и успели обменяться несколькими фразами.

Он меня узнал сразу, и я его тоже. Он кивнул, но не улыбнулся, и я подошел к нему.

— Как мне закрыть Дверь Изгнания? — спросил я без всяких предисловий.

И потом вдруг я спонтанно рассказал ему обо всем, в двух словах, — сначала о судьбе своей семьи, а потом и о своем сне о других, прошлогодних «детях с перекрестка».

— Мою семью приютили замечательные люди. Они приняли их под свой кров. Как ты считаешь, это означает, что мы начали закрывать эту Дверь? — спросил я его.

Он покачал головой. И не ответил.

И тут меня осенило.

— А если я найду тех детей с фотографии? Я посвящу этому столько времени и сил, сколько нужно. Я знаю, что они могут быть сейчас и в гостиничном номере, за который их родителям нечем платить, и в караванном городке, и даже в палатке на очередном перекрестке. Так вот, я их найду и... Ну, например, создам добровольческую организацию, которая им поможет так, как помогли моей семье. Я совершенно уверен сейчас, что я смогу, я не пожалею сил. Скажи, тогда — эта Дверь закроется?

— Нет, — ответил он. — Пока еще нет.

— Но почему? Может быть, она закроется, когда они будут жить в своих новых постоянных домах? Ну, тогда-то точно закроется, верно?

Но собеседник мой опять покачал головой и спросил:

— А что именно, по-твоему, должно измениться после того, как эта Дверь опять закроется?

— Как это, что должно измениться? Не будут больше падать ракеты, превратившие в изгнанников полстраны, весь Север! Если закроется Дверь Изгнания — не будет изгнания!

— Видишь ли, все очень просто. Чтобы завершилось Изгнание, мы должны закрыть ту самую дверь, которую ты открыл год назад. Совершенно случайно для тебя это оказалась дверь именно моего дома. К сожалению, вас, готовых налечь на эту Дверь и повернуть ее на петлях, оказалось достаточно.

— О чем ты говоришь? Мы не налегали...

— Да что ты? Вспомни, разве тебе легко было тогда открыть мою дверь? Ты именно налег на нее — на эту Дверь в своей душе...

— Так послушай, — осенило меня, — если эта Дверь — в моей душе, то я должен закрыть ее — там? Но тогда я ее уже закрыл!

— И что? Что-то изменилось? В результате того, что ты закрыл эту Дверь в своей душе — твоя семья уже может вернуться домой?

— Нет, конечно. Но, наверно, должно пройти время, чтобы все утихло...

— Ну, разумеется, через некоторое время все утихнет, и настанет тишина. Временная.

— Почему временная?

— Я же тебе объяснял: вы открыли Дверь Изгнания. Теперь мы все вместе должны ее закрыть.

— Но что ты имеешь в виду? Дверь твоего тогдашнего дома? Но ее нет, как нет и дома! Там же сейчас находится одна только выпущенная на волю нечисть с «кассамами» на развалинах, ты знаешь это не хуже меня. Как мы можем туда прийти и закрыть дверь несуществующего дома?

— Мы должны прежде сделать его существующим, — ответил раввин.

— Как именно? Или мы должны изгнать оттуда ракетчиков? Но ты же сам знаешь, что это невероятно трудно, — мы там давно ведем боевые действия, а толку? А потом — ну, допустим, мы их как-то прогнали, — мы что же, должны затем убедить правительство туда вернуться, восстановить поселения? Ну, извини меня, это же совсем нереально. А после этого — мы должны добиться от правительства реальных компенсанций (а не призрачных, уже растраченных вами не по вашей вине на проживание в гостиницах), реальных компенсаций на восстановление ваших домов на их местах?!

— Я не знаю, как, — ответил мне раввин из разгромленной мною год назад деревни. — Я знаю только, что в реальном мире Дверь Изгнания — это дверь моего разрушенного дома в моем уничтоженном поселке. Именно ее необходимо обратно закрыть. Закрыть, чтобы мы могли спокойно уложить детей и самим лечь спать за этой дверью.

Опубликовано: 06.08.2006

Поддержите сайт www.moshiach.ru
Читайте еще:
Ошибка в тексте? Выделите ее и нажмите Ctrl + Enter