Этот отрывок из дневника охватывает события поездки Ребе РАЯЦА в Москву за несколько месяцев до его ареста. В нем прослеживаются выдающиеся качества Ребе как духовного лидера: его мужество, решительность и, прежде всего, забота о физическом и духовном благополучии всех евреев.
11 Адар I 5687 (13 февраля 1927 г.). 14:00.
На одном из вокзалов мы остановились на час из-за масштабного обыска пяти вагонов, в ходе которого были арестованы 12 человек, — и вместо 9 часов мы прибыли в Москву не раньше 9:30. Примерно час с четвертью я писал трактат по хасидизму, и снова пришел проводник, посланный моим соседом, который просил разрешения войти и познакомиться со мной. Хотя мне эта идея очень не нравилась, я не мог ему отказать и сказал, что соберу и уложу свои вещи. Потом я объявлю, что он может войти.
Вошел мужчина и сказал, что его зовут Марк Семенович Башков. Он был председателем Совнаркома в Челябинске и членом генеральной ОГПУ. Меня удивило, что он вошел в шляпе.
Я: Меня зовут Йосеф-Ицхак Шнеерсон.
Он: Ваш титул?
Я: Еврей (на идиш «ид»).
Он: Все евреи — «евреи», что это за титул?
Я: Да, каждый еврей — еврей, и это единственное, что является его истинным титулом. Он никогда не теряется и не заменяется другими. Если человек, носящий обычный титул, совершает преступление, он его теряет. Но даже грешник не теряет титула «еврей», как сказано: «Еврей, хотя и согрешил, всё ещё еврей», поскольку его сущностная искра еврейства вечна. Однако в этом есть разные уровни: есть те, кто просто любит свой народ, почитает еврейскую мудрость, чтит еврейскую Тору, лелеет заповеди Творца и еврейские обычаи; а есть и такие, кто готов буквально пожертвовать собой ради исполнения единственного еврейского обычая, и, конечно же, ради заповеди или чтобы предотвратить нарушение запрета. Всё это — прямое следствие сущностной искры еврейства, но воспитание человека и разнообразный жизненный опыт играют решающую роль в её раскрытии.
Служащий объявил, что через несколько минут поезд прибудет на Московский вокзал.
Он: Я родился в Орше, в Могилевском округе. Мне бы очень хотелось познакомиться с вами поближе.
Он сказал, что два-три дня будет очень занят, а на третий день освободится от работы. Если я ещё буду в Москве, он хотел меня навестить, а если я вернусь домой в Ленинград, он бы приехал туда специально, чтобы встретиться со мной, потому что он чтил память своих родителей и своего престарелого отца. Они и вся их семья были любавичскими хасидами, и имена любавичских Ребе не переставали звучать из их уст, как и имена его бабушки и дедушки. Родители его деда по отцовской линии и его дед по материнской линии уже сто лет назад ездили в Любавичи.
«Скажите, — закончил он, — в какой гостинице вы остановились в Москве?»
Я: «В Староварваровской».
Он: «Спасибо. Всего доброго и успехов».
Поезд прибыл с опозданием на 35 минут. Тем не менее, встреча с председателем Челябинского Совновкома произвела на меня сильное впечатление — особенно потому, что он был членом ОГПУ, которого боятся все граждане страны, независимо от их ранга. Более того, исполнительным директором ОГПУ является Менжинский, известный как очень серьезный человек…
Моя встреча с Башковым не была случайностью — даже одна соломинка, унесенная ветром на рыночной площади, как говорит наш учитель Баал-Шем-Тов, — это Провидение Творца. Сам Б-г берет ветер из своего «хранилища», чтобы переместить солому с места на место. Все это — звено в цепи благословенной воли Б-жьей, и тем более в таком событии.
Моей мудрости недостаточно, чтобы понять урок этого Провидения, но этот инцидент в целом укрепляет мое утверждение, что только молодежь евсекции разрушает религию и уничтожает религиозные институты. Все это — их дело…
13 Адара I (15 февраля). 2:00 утра
Я тайком вышел из гостиницы, отправился в торговые ряды рядом с Кремлем и купил фрукты. Я зашел в гостиницу и попросил принести горячую воду с чаем и медом, а затем ждал сына и внука хасидов: Марка Семеновича Башкова — председателя Челябинского Сованаркома и члена ОГПУ — чтобы поговорить о своих воспоминаниях. Через несколько мгновений после 7:30 вошел Марк Семенович со шляпой в руке.
Я попросил его сесть, он поинтересовался моим здоровьем и сказал, что если у меня будет время, он будет свободен до 9:30. Затем ему нужно будет уехать на встречу, запланированную на 10, а на следующий день он поедет в Челябинск.
Я: Я составил свой график так, чтобы у меня было достаточно времени.
Для меня было очень важно услышать его семейные воспоминания прошлых лет, которые переплетались с историей моей семьи и религиозными традициями, которые тогда без всякой логики и причины вырывались из своих истоков.
Он долго рассказывал о своих поездках в качестве сотрудника ГПУ по различным городам, пока его не назначили на высокую должность.
Внезапно дверь открылась, и вошли Кротов и трое молодых людей с ним, один из них в милицейской форме. У всех, кроме Кротова, в руках было оружие. Кротов в ярости закричал: «Гражданин Шнеерсон, вы арестованы. Не двигайтесь с места! Если вы это сделаете, вас застрелят, и вы сами будете виноваты в своей смерти. Скажите нам, где ваш багаж, чтобы мы могли его обыскать. Гришка, — сказал он одному из своих помощников, — закрой дверь».
Башков сидел и пристально смотрел на них; хотя его лицо покраснело, он не произнес ни слова. Уже привыкший к обыскам и к тому, что следователи постоянно говорят вещи, призванные вселить страх, я спокойно сидел и ответил: «Маленький чемодан там, а большой — рядом с моей кроватью за перегородкой между гостиной и спальней».
Кротов приказал своим помощникам обыскать, сел на один из стульев и рассказал, как он избивал еврейских раввинов и учителей, выбивая им зубы. В его родном городе Амчиславе в Могилевской области было два раввина. Одному было 75 или 80 лет, другому около 50. Он запряг их обоих в телегу с отходами из конюшни Кузьмы-сапожника и приказал тянуть её. Старший раввин споткнулся, упал на землю, сломав руку и ногу, и умер в тот же день. Другой раввин тянул телегу, его вырвало, и он упал на землю. Кротов сказал: «Я избил его и через два дня он тоже умер».
Его товарищи разбросали мою одежду, обыскали карманы и перетасовали страницы моих книг. Они положили записи на стол, и Кротов приказал мне встать. Он обыскал карманы моей одежды, положив всё на стол, и сказал: «Мы, атеисты и коммунистическая молодёжь, уничтожим фанатичных евреев, раввинов, учителей и им подобных; мы полностью истребим их, не оставив и следа. И ты, гражданин Шнеерсон, разделишь их участь. Есть два варианта: либо к стене, то есть к расстрелу, либо в ссылку в Соловки, где вы будете гнить!»
Завершив обыск моих карманов, он повернулся к Башкову и сказал: «А теперь, товарищ, встаньте, мы вас тоже обыщем. Возможно — или наверняка — вы посланник гражданина Шнеерсона, занимающийся строительством микв или организацией детских уроков Торы в поддержку контрреволюционеров, раввинов, учителей и их коллег».
Башков (холодно и нарочито) произнес: «Товарищи, похоже, гражданин Шнеерсон не знаком с законами страны, но вы, несомненно, осведомлены о требованиях закона (он процитировал главу и раздел закона), что любой, кто приходит с обыском, будь то милиция, ГПУ или ОГПУ, должен предъявить удостоверение личности с фотографией, подтверждающей его личность. Кроме того, ему необходимо предъявить более конкретный документ — ордер — на проведение обысков. Этот документ должен быть заверен печатью ведомства, поручившего ему поиск. Поэтому покажите мне ваши документы, и я узнаю, кто вы».
Кротов взорвался от ярости и начал кричать: «Я сотрудник евсекции, назначенный (и он назвал одно из ведомств, но я не помню какое). Я отвечаю за наблюдение за этой гостиницей, за ее работниками, гостями и всеми посетителями. С улицы приходит какой-то ничтожество, обжора, смотрите, — он указал пальцем на стол с фруктами, — буржуазный обжора. И эта собака тоже требует показать мои документы! Встаньте и дайте мне обыскать ваши карманы. В противном случае я изуродую ваше лицо. Товарищи, приступим к делу. Похоже, мы поймали в сеть жирную рыбу».
Он положил руку на плечо Башкова и заметил: «Найдем тебе место и в подземельях клиники на Лубянке».
Башков: Требую повиновения закону.
Кротов и его сообщники насмешливо рассмеялись и подошли к Башкову. Внезапно Башков в гневе поднялся, снял шляпу и громко произнес одно слово, смысл которого я не понял, вытаскивая из кармана удостоверение личности.
Лицо Кротова побледнело. Все отшатнулись и застыли, словно пораженные громом.
Башков (Кротову): Иди сюда и покажи удостоверение личности.
Кротов (дрожащим голосом): Оно в стойке в канцелярии гостиницы.
Башков: Иди и принеси.
Затем он приказал остальным подойти по порядку и показать свои удостоверения. Он сделал пометку в своей записной книжке, а затем поинтересовался ордером на обыск. Они ответили, что у них его нет, но Кротов наверняка его имеет. Он сообщил им, что они могут уйти, и что завтра им нужно явиться в офис ОГПУ к следователю, товарищу Ермолову.
Кротов вернулся и предъявил удостоверение личности.
Башков: Где ордер на обыск?
Кротов: У меня нет такого документа. Я действовал по собственному усмотрению, в силу своей ответственности за постояльцев гостиницы. Я подозревал гражданина Шнеерсона в контрреволюционной деятельности, поэтому мне разрешили провести обыск.
Башков: Хорошо, завтра утром приходите в офис ГПУ к следователю Ермолову. Он объяснит вам законы, касающиеся расследований и обысков. Он также научит вас правильно обращаться с людьми.
Кротов встал и начал попросить о пощаде.
Башков: Я должен закончить разговор с товарищем Шнеерсоном. Не задерживайте меня, мне нужно уйти через несколько минут.
Башков извинился за инцидент и сказал, что это произошло из-за буйной молодежи, импульсивной и недисциплинированной. Он заверил меня, что они больше никогда не посмеют так поступить.
Я: Это не улучшит ситуацию; всем известно, что домогательства исходят от евсекции, в подавляющем большинстве состоящей из вспыльчивых молодых людей, импульсивных в своих действиях.
Башков попросил меня, если это повторится, связаться с ним по адресу, который он мне дал. Он ушел. Я закрыл дверь своей комнаты и прочитал вечернюю молитву. Я размышлял о Провидении, видя своими глазами реальное Божественное вмешательство.
Дважды я слышал стук в дверь, но не отвечал. Я предположил, что Кротов или его друзья попросят меня заступиться за них, а я не хотел их видеть. Телефон звонил несколько раз, но я не отвечал…
